(Начало — здесь. Предыдущая часть — здесь.)

4.

Он впервые за всю ночь не знал, куда поставить курсор.

Он всё-таки попробовал — на трассе: удары были дороже. Провёл хвост раньше: красное сдвинулось на полтакта и вылезло в другом конце. Оставил старое право жить дольше — мусор пришёл раньше. Расширил допуск — график стал красивее, выход остался битым. Стал ждать чистого подтверждения — окно закрылось до того, как они успели бы начать.

— Автоматика не попадает, — сказал Мел.

— Она попадает, — сказала Нора. — Иногда. Но не туда же.

Он смотрел на две метки в сырье.

— Дело не в автоматике, — сказал он. — Каждая правка была правильной — в мире, где у события есть форма. Здесь форма приходит последней. Мы всю ночь целимся в то, что после каждого удара становится другим.

Мел отложил карандаш.

— Тогда что.

— Окно не надо ловить — его надо задать. — Он ткнул в дорожку седьмого. — Перезапустить седьмое после первого блока. MFC начнёт брать заново, и заикания пойдут от самой платы. Пусть будут пульсом.

Нора уже тянула на экран обвязку PLL.

— Пульс на вход, — сказала она. — PLL пойдёт за ним, и окно поедет вместе с платой.

— Насколько, — сказал Мел.

Нора считала. Пальцы лежали на краю стола, экран двигался сам.

— Если фаза дотянется — десять. Может, двенадцать.

Мел тихо присвистнул.

— Впервые с запасом.

Оставалось сделать это вовремя.

Нора свела метки на пути седьмого — от reset до первого ровного шага.

— Сто миллисекунд. Может, сто пятьдесят. Раньше — MFC проснётся в кашу, PLL не за что взяться. Позже — окно уже уехало.

— Софтом не успеть, — сказал он.

— Знаю, — сказала Нора. — Я не предлагаю софт.

— Компаратор на питание, — сказал Мел.

— Дрейф не переваливает через уровень. Он меняет форму. Компаратор дёрнет красиво и мимо.

— Это вообще не порог. — Нора отмотала запись удара и провела пальцем вдоль линии: сначала каша, потом реже, потом короткий участок, где зубцы держали расстояние. — Вот момент. Шум перестал быть хаосом и ещё не стал режимом.

— Диод готовности выведен, — сказал Мел.

— Диод — это «уже», — сказала Нора. — Когда он загорелся, момент прошёл.

— Реакция человека — двести миллисекунд, — сказал Мел.

— Если ждать события, — сказал он. — Музыканты не ждут долю. В неё вступают.

Под столом едва слышно, на самой границе, жила дежурка.

Он смотрел на отмотанную запись на экране.

— Зубцы не нужны, — сказал он. — Нужно, как они идут. Огибающую на динамик. Без сглаживания.

— Гребёнка живая, — сказала Нора. — С неё и читаем.

Мел ушёл за панели и вернулся с маленьким динамиком — помятая решётка, из тех, что стоят пятьдесят центов и звучат на все пятьдесят. Примотал изолентой к краю стола.

— Паршивый, — сказал Мел.

— Паршивый и нужен. Хороший приберёт как раз то, что мне слушать.

Нора сняла огибающую с гребёнки и подала на динамик. Динамик выдал ровный пустой шип, потом шип загрязнился: низкий гул, редкие сухие щелчки где-то в глубине, длинные провалы. Дежурка. Плата вполголоса.

Он послушал с полминуты, привыкая. Заикания он этой ночью уже слышал — сквозь банки. Теперь они шли в ухо сами.

Перезапуск Нора вывела на аппаратный пин, без софта. Зачистила два конца провода и протянула ему.

— Замкнёшь — перезапуск.

Он взял провода. Медный срез холодил подушечки пальцев.

— Готовность матрицы выведу на диод, — сказала она. — Загорится — матрица поднялась, можно.

— Выведи, — сказал он.

— Мне нужен второй контур, — сказала Нора. — Гонять спуск на записи. Этот будет занят.

Мел ушёл в дальний угол, за панели, и вернулся с платой в глухом матовом корпусе. Положил на дальний стол, в стороне от рамы.

— Полётный, — сказал Мел. — Он один.

— Мне не нужна силовая, — сказала Нора. — Сигнал в сервисный порт. Записи ударов, его метки, спуск. Без живого удара.

— Сигнал — можно, — сказал Мел. — Силовую не трогаем.

Нора потянула кабель к дальнему столу.

Мел проверил раму, банки, крепёж динамика. Взялся за рубильник.

— Шаг назад.

Он остался. Сел на стул у стола, провода в правой руке, левым ухом к динамику.

Рубильник щёлкнул. Под столом, набирая заряд, начал подниматься хор.

Хор поднялся и встал на ноте.

— Первый, — сказала Нора.

Хлестнуло.

В левом ухе встала каша — плотная, без дыр. Он держал провода наготове, смотрел на диод, потому что так было велено, и ждал, когда станет можно.

Диод мигнул.

Он замкнул.

Зелёный.

Нора сняла слой раньше, чем он успел спросить. Тем же движением, что тогда. Под зелёным лежала рваная полоса: view собрал его замыкание после удара и положил туда, где оно должно было быть. Красивое. Уверенное. Позднее.

— Поздно, — сказала она.

Динамик ещё хрипел. Заикания редели — сейчас, у него в ухе, с опозданием: момент был и прошёл, пока он ждал лампочку.

— Ещё раз, — сказал он. — Без диода.

Второй заряд поднял вой заново.

Рука дёрнулась на первом же толчке — он её удержал. Это ещё орало всё сразу. В кашу будить нельзя.

Он закрыл глаза.

Треск шёл плотно, без пауз, динамик давился им. Потом в плотном появились дыры. Толчки пошли реже, и паузы между ними начали держать шаг — почти, ещё нет. Звук поднялся и дрожал, тонко, на пределе, ещё держался.

Бить надо было в дрожь.

Он замкнул.

Левое ухо отпустило: редкие ровные щелчки ушли почти в фон.

— Одиннадцать и три, — сказала Нора.

— Окно? — спросил Мел.

— Окно.

Нора сняла слой. В сырье его замыкание стояло до формы: голое, кривое, без единого подтверждения вокруг.

Замыкание она поставила отдельной дорожкой.

— Ещё раз, — сказал он. — Не празднуем. Ещё раз.

Третий пошёл тяжелее: плата грелась, треск стал ниже и гуще. Дыры, шаг, дрожь пришли медленнее, но всё ещё собрались.

Он замкнул.

— Десять и шесть.

Пока банки набирали заряд, Нора сидела у дальнего стола. Кабель с её терминала уходил в сервисный порт полётного.

— Что гоняешь? — спросил Мел.

— Спуск на записях. Штатный контур. — Она смотрела в экран. — Ноль.

Мел вернулся к рубильнику.

Четвёртый заряд встал криво. В сером ящике щёлкнуло раньше времени, вой вышел ровнее, чем нужно: гладкий, без фактуры, не за что зацепиться. Он ждал дрожь; она пришла размазанной, без края, и он замкнул позже, чем хотел.

— Поздно, — сказала Нора.

На плате сухо треснуло — рядом, в самом железе. Потянуло горячей изоляцией и сладковатым: подгорал текстолит.

— Ёмкость на входе питания, — сказала Нора, глядя в телеметрию.

Человек в куртке оказался у ящика с инструментом раньше Мела. Достал паяльник, пинцет, маленький конденсатор с короткими ногами, сел у платы на корточки.

— Позиция?

— Сорок два. У жёлтой метки. Дорожку не грей.

Вздувшийся конденсатор он поддел, вывел и посадил новый рядом — на коротких выводах, с петлёй припоя. Некрасиво. Быстро. Достаточно чисто. Тронул пайку пинцетом, встал, вернулся к стене, вытер пальцы о куртку.

— Пятый, — сказала Нора. Глянула на телеметрию. — Стенд держит.

После ремонта у платы был другой голос: в треске появилась сухая грань, песок на зубах. Плата не притворялась прежней. Так было легче слушать.

Вой, удар, потом дыры с новым песком; шаг всё равно собрался, дрожь была своя.

Он замкнул.

— Десять и девять.

От дальнего стола:

— Один.

Мел повернул голову. Нора не подняла глаз от экрана.

— Последний полный, — сказала Нора. Смотрела на температуру, на новый конденсатор, на серый ящик.

Вой не развернулся до конца — что-то в банках набирало заряд с провалами. Удар вышел короче и глуше. Динамик хрипел, как будто железу не хватало воздуха.

Дыры пришли поздно, шаг был рваный. Дрожь — короткая, едва.

Он замкнул.

— Десять и восемь.

Нора подняла руку. Мел снял питание. Вой оборвался; динамик секунду шипел сам по себе, потом замолчал. Вентиляторы вставали один за другим, и стало очень тихо.

Он положил провода на стол и разжал пальцы. На подушечках остались тёмные вмятины от меди. Палец подрагивал — мелко, как после долгого удержания тяжёлой детали.

— Четыре из шести, — сказала Нора. — Окно от десяти и шести до одиннадцати и трёх.

Она перешла к дальнему столу и запустила последнюю запись. Ждала, глядя в экран.

— Два.

— Из? — спросил Мел.

— Из шести. На его метках.

Он подошёл к дальнему столу.

На экране лежали шесть ударов, записи друг под другом. Поверх каждой — метка: где он замкнул. Рядом шла тонкая линия: она пробовала встать туда же. Дважды почти вставала.

Линия училась его почерку.

Нора вынула шнур из-за уха и положила коннектор на стол, контактами вверх. Повернулась и в первый раз за эту ночь посмотрела ему прямо в глаза.

Человек в куртке подошёл к столу.

— Это воспроизводимо?

— Контур — да. Спуск пока нет.

— Что нужно, чтобы стало да.

— Аналоговый пусковик на борту. Огибающая в ухо, без софта. И тот, кто её слышит.

Человек в куртке перевёл взгляд с экрана на него.

— Его руками?

Нора молчала.

Он посмотрел на свои пальцы — на вмятины от меди, на пятно сажи у ногтя, которого не помнил. Можно было сказать, что нужен не он: любого, у кого есть ухо и сотня миллисекунд, научат за неделю. Это было почти правдой.

— Моими.

Человек в куртке достал телефон, набрал, сказал две цифры, слушал долго.

— Правку окна — по звену, — сказал он, не убирая телефона. — Куда успеете.

— Во все борта не ляжет, — сказала Нора.

— В те, что поднимутся с нами.

Он убрал телефон, ничего больше не сказав.

Мел уже шёл к стойке. Нора воткнула шнур обратно — быстро, привычно.

Телефон в кармане коротко завибрировал. Он достал его. На стекле висело новое:

Incident resolved. Ownership graph updated.

Он посмотрел на гладкую строку. Потом на вмятины от меди.

Снаружи светало. Он вышел в коридор, толкнул боковую дверь. Бетон, утренний холод, чужая парковка. Машина стояла там, где он её оставил, — восемнадцать часов назад.

Телефон он положил на крышу машины. Осторожно, экраном вниз.

Постоял.

И вернулся к серой двери.

5.

Когда он вернулся, у стенда уже не работали — сворачивались. Их плату, ту, что жгли всю ночь, Мел снял с рамы и отложил в сторону, на подложку, обугленным углом кверху; она своё отслужила. На раме теперь стоял полётный — глухой матовый корпус, запаянный, холодный, без единого следа их ночи.

Нора не паяла к нему ничего. Она порылась в ящике, нашла микрик, обжала на нём провода, воткнула между кнопкой и коннектором крошечный формирователь и замотала всё чёрной изолентой. Получилась грубая кнопка на коротком хвосте — мёртвый ход, короткий щелчок и разъём на конце, чтобы воткнуть снаружи, в сервисный порт.

Он повертел кнопку в руках. Щёлкнул. Ещё раз. Пальцы запомнили.

Сунул в карман.

В кармане кнопка упёрлась в твёрдый угол Moleskine. Он машинально провёл большим пальцем по потёртой обложке и отпустил.

Дальше всё двигалось быстро. Его пересаживали с места на место, один раз принесли еду, дважды просили показать спуск — на записях, через порт, — но уже не объясняли, куда именно всё идёт и кто дал команду.

К вечеру во рту стоял металлический привкус кофе и недосыпа, и, если он слишком быстро поворачивал голову, взгляд собирался не сразу.

Мел упаковал модуль в армированный кейс. Человек в куртке куда-то позвонил — коротко, без имён. Нора отключила шнур от терминала и смотала его в ладони привычным, домашним жестом, как сматывают наушники.

Его вывели через боковой док. Снаружи была ночь. Воздух был холодный и мокрый и после целого дня в сухом электрическом свете ударил по лицу, как вода.

В фургоне без окон он сел напротив Мела. Кейс лежал у Мела на коленях. Ехали молча. Фургон пах соляркой и сырым металлом. Вибрация пола отдавалась в коленях.

Мел смотрел в рифлёный пол.

— Мел, — сказал он.

Мел поднял глаза.

— На схеме не было обратного маршрута.

Мел ответил не сразу.

— На остальные борта ляжет Норин контур, — сказал он. — То, что успели снять с твоих меток.

— Два из шести.

Два из шести. В лаборатории это ещё можно было назвать статистикой. Здесь это были борта.

— Два из шести, — повторил Мел. И, помолчав: — Я считал эти борта три месяца. На бумаге всё сходилось.

Где-то за стенкой фургона прошла встречная — короткий тяжёлый гул, и снова тихо.

Фургон остановился. Двери открылись в ветер и натриевый свет. Бетонная полоса, запах авиационного керосина — резкий, сладковатый, ни на что не похожий.

Ноги несли его по плитам, мимо техников в сером, по ребристой аппарели внутрь.

Внутри было тесно. Голый металл, кабели, запах смазки и перегретой электроники. Кейс зафиксировали в носовой стойке. За пульт села женщина с коротким ёжиком и впалыми щеками. На затылке, у основания черепа, торчал стационарный разъём — несъёмный, вросший в кожу, с потёртым кольцом вокруг. Она вогнала штекер, тело коротко дёрнулось, лицо расслабилось, и она перестала моргать.

Ему указали на место у борта. Ремни легли на грудь. Из подголовника — плотные чашки наушников, прижавшие виски.

Он достал из кармана кнопку. Вытащил заглушку из сервисного порта на кейсе. Коннектор вошёл в разъём со щелчком — как входил всю ночь, у дальнего стола. Из второго порта вытянул штатный штекер и воткнул в гнездо ложемента.

В левом ухе ожила дежурка: низкий гул, редкие сухие щелчки, длинные провалы. Плата вполголоса. Он послушал и отпустил плечи.

Чёрная изолента на кнопке выглядела дико на фоне матового военного металла вокруг.

Впереди, в командирском ложементе, сидел человек в куртке. Затылок ровный, плечи неподвижны.

Люк втянулся в пазы. Свет переключился на красный. По корпусу пошла вибрация, перешла в тонкий вой.

Ускорение вдавило его в кресло, выбило воздух из лёгких.

Потом время распалось на шум, красный свет и пустые куски памяти. Он не спал — просто минуты выпадали, как бракованные кадры. Каждый раз возвращался к одной проверке: кнопка в руке, левое ухо живое.

У пульта менялись люди. Кто-то говорил в интерком. Мел один раз наклонился к кейсу, проверил крепление и снова сел напротив.

За стенкой корпуса менялся гул. Или ему казалось, что менялся.

Когда в правом наушнике ожил голос — ровный, диктующий координаты с той пустотой, с какой читают прогноз погоды, — он уже не проваливался.

Слух зацепило название — Киренск. Рука с кнопкой стала чужой. Он перехватил её.

Впереди человек в куртке нажал клавишу интеркома. Эфир бормотал позывные, цифры маршрутных точек.

— Полковник Корто. Борт принял.

Голос в эфире повторил что-то, уже другому борту.

Он ждал не команды и не сигнала — короткой дрожи в левом ухе, той, в которую бьют.

Он сжал кнопку. Мёртвый ход пружины. Короткое сопротивление перед щелчком.

Четыре из шести.

Он закрыл глаза и стал слушать.