Вечерний шинкансэн шёл из Киото в Токио. Я задремал и, приоткрыв глаза, увидел за окном высокую тёмную гору, проступившую сквозь закат. Спросонья я не понял, что это она. Сделал пару фотографий — уж больно красивая — и поехал дальше, в Токио, спать. Только потом, на карте, я увидел, кто это.

Так у меня появилась фотография Фудзи.
Оставалось Фудзи увидеть.

Я живу в Сан-Франциско и слишком часто водил приятелей на набережную в августе, чтобы показать пальцем в плотный туман: «Вот там мост Золотые Ворота, а вон там, поверьте мне на слово, Алькатрас». Мы называем этот туман Карлом.

Поэтому к Пяти озёрам я ехал не как оптимист, а как стратег: три дня, две ночи. В кармане лежала потрёпанная купюра в тысячу иен — план был добраться до дальнего озера Мотосу, достать её и сверить гравюру на обороте с реальностью.

Наутро Fuji Excursion повёз меня в сторону озёр. По стеклу сразу пошли мелкие капли. Поезд прошёл Шимойошиду — оттуда лестница ведёт наверх, к пагоде Чурейто. Но небо к тому времени затянуло окончательно, и я, конечно же, не вышел.

Озеро Шоджи, самое маленькое и тихое. Мой рёкан стоял у самой воды. Я выбрал его по фотографии: в панорамном окне номера — Фудзи.

Хозяин встретил меня чаем и старательно печатал в Google Translate: где юката, как устроены онсэн и ротэнбуро и что ужин сегодня будет попроще, но всё сделано с душой. Потом добавил, что с видом на Фудзи не повезло — зато озеро чудесное, а у берега лежат чёрные лавовые камни с того самого извержения.

Окно и вправду было во всю стену. Внизу виднелась полоса озера, дальше ничего не было видно. В ротэнбуро пар смешивался с туманом. Я сидел и смотрел. По карте, где-то там впереди, должна была быть гора.

*

Утром второго дня я первым делом посмотрел в окно. Если бы небо расчистилось, я бы сразу поехал на Мотосу — ловить двойную Фудзи в глади озера. Но торопиться было некуда.

Я сходил в онсэн, позавтракал и пошёл вдоль берега. У гостиницы стоял взъерошенный клён с редкими обожжёнными листьями. Ветра не было, дождь почти закончился, только иногда снова начинал моросить. На озере стояла лодка с рыбаком. Телефон постепенно заполнялся фотографиями озера без Фудзи.

Чёрные лавовые камни — те самые — лежали у воды мокрые, глубокого антрацитового цвета. Я потрогал один: шершавый, ноздреватый, ледяной. Тысячу лет назад он был горой.

Потом я доехал до озера Мотосу. У причала замер прогулочный катер, похожий на игрушечную жёлтую субмарину.

Я достал из кармана купюру.

Смотрю на неё: гора есть. Поднимаю глаза: горы нет.

Было зябко. В кафе меня напоили кофе с тёплым шокупаном; разговорились — на смеси английского, жестов и карты в телефоне. Мне объяснили, что вид с купюры снят с другого берега. Отсюда гравюра не сошлась бы и в ясный день.

Я сказал, что раз горы не видно, то не видно и ошибки в ракурсе. Шокупан был воздушный.

*

К вечеру я перебрался на озеро Кавагучико. И тут небо дрогнуло. Полыхнуло золотым. Я побежал к канатке.

У кассы стояла очередь, зато билетный автомат был свободен — и, к моему удивлению, работал. Уже шла посадка; я взбежал по ступенькам и успел зайти.

Вагончик пополз вверх мучительно медленно. За окнами постепенно раскрывалось Кавагучико; за ближайшей горной грядой показалась ещё одна, которой снизу вообще не было видно. Но в вагончике говорили только об одном: покажется ли Фудзи. Наверху я бегом поднялся по пандусу.

Открылась вся долина. Я щурился, вглядываясь в просвет среди облаков на уровне глаз, где мне чудилась снежная вершина.

В следующую секунду я осознал ошибку масштаба.

Она оказалась выше. Ошеломляюще, пугающе выше. Высоко над облаками, во всю ширину горизонта, в зенит уходил огромный тёмный конус со снежной кромкой вершины.

Я машинально нащупал в кармане ту самую тысячу иен — и рука замерла. Я стоял, задрав голову, пока облака снова не закрыли гору.

Потом ещё немного смотрел туда, где она была, и вернулся к канатке. Обратно вагончик спускался так же медленно. Всё внизу казалось хрупким. Уже зажигались огни.

Вечером я грелся в бочке хиноки на балконе. Тонкий хвойный запах, темнота. Горы не было видно. Впервые за поездку я никуда не вглядывался.

*

Наутро за окном стоял густой туман, и сквозь него лил дождь. Я почему-то не думал, что они вообще бывают вместе.

На завтрак мне — видимо, как американцу — поставили маленькую сковородку с полосками бекона и объяснили, что туда надо разбить сырое яйцо. На второй неделе в Японии я уже считал себя непобедимым с палочками, но яичница с беконом оказалась за гранью моих навыков. Особенно бекон.

После завтрака я ещё раз посмотрел в окно и напоследок забрался в хиноки. Тёплая вода тихо переливалась через край. Я сидел и смотрел в дождь.

И тут подумал: в первый день я проехал Шимойошиду — подниматься к пагоде без вида на Фудзи казалось бессмысленным. Но Фудзи я вчера увидел. А подъём никуда не делся.

Я вылез, оделся и пошёл под дождём на вокзал. Он был совсем рядом. Через полчаса поезд уже вёз меня в Шимойошиду, и я смотрел, как дождь рисует на стекле одну и ту же пелену.

*

У подножия я омыл руки ледяной водой из ковша. Дождь бил в лицо, джинсы липли к ногам. Я пошёл вверх, считая ступени, пока не сбилось дыхание. И где-то на середине подъёма, на тяжёлом вдохе, лёгкие обожгло знакомым жаром — и меня вынесло в другой день.

Италия. Чинкве-Терре. Лестница Лардарина: от станции вверх, в Корнилью, почти те же четыреста ступеней — только там палило солнце. Мы поднимались всей семьёй, дочери считали ступени наперегонки. Наверху была лавка Альберто, а в ней — базиликово-дынное мороженое, дерзкое, невозможное. Потом мы спустились все четыреста ступеней к поезду.

У нас ещё оставалось время; мы со старшей переглянулись и взбежали обратно наверх, за ещё одним мороженым для всех.

Здесь, под холодным японским дождём, то солнце ещё грело.

Крупная капля ударила в щёку. Ступени оборвались. Я вышел на террасу.

Справа высилась пагода Чурейто. Под дождём киноварь потемнела почти до чёрного. С загнутых краёв крыш мерно срывались капли.

А за ней — ослепительная, жемчужная пустота.

Пагода парила в нигде.

У перил стояли ещё несколько человек. Никто не говорил. Мы были мокрыми насквозь и смотрели в густой серый шум.

*

Спускаться было легко. У подножия я прошёл сквозь тории, обернулся и поклонился.

На станции оказалось, что следующий удобный поезд уходит только вечером. Я купил билет и спросил про забавные детские вагоны на соседних путях. Служащие оживились, посетовали, что сюда почти никто не заходит, и устроили мне маленькую экскурсию: Томас, Перси и старый спальный вагон Blue Train.

До поезда оставалось несколько часов. Я вышел в город. На улицах почти никого не было, но кафе работали. В одном мне напечатали на латте пагоду с Фудзи.

Я ходил наугад, и каждая улица вдали упиралась в свою гору: в склон, в холм, в тёмный гребень леса. Все, кроме одной. Широкая центральная Хончо-дори не упиралась ни во что — она уходила прямо в белые облака, лежащие на асфальте.

Перед отъездом я вернулся на станцию и купил младшему носочки с поездами и пенал.

Поезд на Токио тронулся.

Подумал: японцам стоило бы продавать мерч с невидимой Фудзи. Белая футболка, на груди в уголке — «FUJI», и больше ничего. Я бы купил.

(11 октября 2025 года, Шимойошида)