Я всё предусмотрел.
В кармане лежала новенькая купюра в тысячу иен.
План был прост: добраться до дальнего озера Мотосу, достать банкноту и сравнить гравюру на обороте с реальностью. Мне хотелось зафиксировать этот момент.

Я живу в Сан-Франциско и слишком часто водил приятелей на набережную в августе, чтобы показать пальцем в плотный туман: “Вот там – мост Золотые Ворота, а вон там, поверьте мне на слово, Алькатрас”. Мы называем этот туман Карлом, у него есть имя и характер.

Поэтому к Фудзи я ехал не как оптимист, а как стратег.
Три дня, две ночи.
Я знал, что гора капризна, и был готов взять временем.

Вечерний шинкансэн из Киото домчал меня до Токио, а утром фирменный экспресс Fuji Excursion уже вёз меня в сторону Пяти озёр.
Снаружи стекло мгновенно зацвело мелкой россыпью дождя.

Первая остановка – озеро Сёдзи. Самое маленькое и самое тихое.
Мой рёкан стоял у самой воды. Он был простой и удивительно тёплый – без позы и без лишних слов. Хозяин встретил меня чаем и радостно печатал в телефон фразы для Google Translate: где юката, как устроен онсэн и ротэнбуро; что ужин сегодня будет попроще, но всё сделано с душой.
И, будто извиняясь, добавил, что с видом на Фудзи не повезло – зато озеро чудесное, а у берега лежат чёрные лавовые камни с того самого извержения.

В номере было уютно. Огромное панорамное окно показывало озеро и плотную вату неба.
В горячем ротэнбуро под открытым небом пар смешивался с туманом, стирая границу воды.
Я сидел и смотрел в белёсую стену. Где-то там, по карте, должна была быть гора.
Но пока её заменяла тишина – и я был совершенно доволен этим обменом.

Утром второго дня я доехал до озера Мотосу и стоял один в задумчивости.
Достал из кармана купюру.
Смотрю на бумагу: гора есть.
Поднимаю глаза: горы нет.
У причала замер прогулочный катер, похожий на игрушечную жёлтую субмарину – яркое пятно на фоне свинцовой воды.
Здесь тоже правил местный Карл.

К вечеру я перебрался на озеро Кавагучико.
И тут небо дрогнуло. Пространство залило золотом.
Я побежал к фуникулёру и поднялся наверх. Видна была вся долина.
Я щурился, вглядываясь в просвет в полосе облаков, на уровне глаз, и сначала мне почудилась снежная вершина где-то в середине неба.

В следующую секунду я осознал ошибку масштаба.
Она оказалась выше. Ошеломляюще, пугающе выше.
Высоко над облаками, во всю ширину горизонта,
уходил в зенит огромный темный конус со снежной кромкой вершины.

Я машинально нащупал в кармане ту самую тысячу иен, но даже не вынул её.
Это было бы просто нелепо – пытаться втиснуть этот объём и эту мощь в прямоугольник бумаги. На купюре была картинка, а здесь – то, для чего ещё не придумали подходящих денег.
Такое нельзя забрать себе.

Вечером в номере я грелся в бочке хиноки на балконе.
Было темно, горы снова не было видно, но я знал, что она там.
После ужина я заснул абсолютно счастливым.

Наутро дождь зарядил с такой силой, будто вчерашнего заката не существовало.
Фудзи исчезла, стёртая ластиком.
Я гулял вокруг озера, мокрый и умиротворенный. Взгляд зацепился за туристический постер.

Знаменитая пагода Чурейто на фоне Фудзи.
Подпись гласила: “398 ступеней к совершенству”.
Я посмотрел на серое небо без признаков Фудзи.
Посмотрел на постер.
В этом был какой-то вызов.
Небо мне не подвластно, зато подъём – вполне.
Это звучало как абсурдно честная сделка.

Я купил билет, сел в поезд до Шимойошиды и всю дорогу смотрел, как дождь рисует на стекле новые версии одной и той же пелены.

У подножия я омыл руки ледяной водой из ковша.
398 ступеней вверх.
Дождь бил в лицо, джинсы липли к ногам. Я считал шаги, сбивая дыхание.
И где-то на середине подъёма, на тяжёлом вдохе, легкие обожгло знакомым жаром, и меня вынесло в совершенно другой день.

Италия. Чинкве-Терре. Лестница Лардарины.
Те же бесконечные ступени вверх – только там было жарко.
Мы поднимались всей семьёй. Я вдруг вспомнил не виды, не названия деревень, а ощущения.
Восторг и липкие пальцы дочерей, их беззаботный смех. Вкус того базиликово-дынного мороженого из лавки Альберто, который невозможно забыть.
Это было чистое, бесхитростное счастье.
И здесь, под холодным японским дождём, оно ощущалось таким же живым.

Крупная капля дождя ударила в щёку.
Ступеньки оборвались.
Я вышел на террасу.

Справа светилась пагода Чурейто.
Под дождём лак цвета киновари стал глубоким, почти зеркальным.
С загнутых краёв крыш срывались капли, похожие на стеклянные бусины.

А за ней – ослепительная, жемчужная пустота.
Идеальная пагода, парящая в нигде.

На секунду перехватило дыхание.
У перил стояли ещё несколько человек.
Мы были мокрыми насквозь и молча смотрели в серый шум.
Мы поднялись сюда в дождь, зная, что ничего не увидим.
И эта тишина была общей – в ней было место для каждого из нас.

Спускаться было легко.
Городок внизу казался вымершим.
Только широкая центральная Хончё-дори уходила прямо
в низкие облака, лежащие на асфальте.
Местные жители знают: там, за пеленой – Фудзи.
Им не нужно видеть её каждый день, чтобы знать, что она есть.

На станции я купил сувениры: смешные носочки с поездами и пенал для младшего. Простые вещи, которые можно держать в руках.

Подумал: японцам стоило бы продавать мерч с невидимой Фудзиямой.
Белая футболка, на груди в уголке – “FUJI”, и больше ничего.
Я бы купил.

Поезд на Токио тронулся.
Стекло снова стало экраном.
Иногда на нём показывают горы.
Иногда – туман.

(11 октября 2025, Шимойошида)